Город Солнца. Голос крови  - Евгений Рудашевский

Из такого противоречия Максим сделал один вывод: отец хотел заочно защитить семью Дельгадо и поэтому в своих тетрадях, которые рано или поздно могли попасть в руки Скоробогатова, рассказал о мнимых сомнениях Гаспара – о том, что он якобы давно вышел из дела. В этом была своя логика. Шустов-старший задумал сложную комбинацию, а годы, проведённые в Шри-Ланке и Ладакхе, помогли ему просчитать каждый шаг. И что оставалось Максиму? Только следовать правилам, которые установил отец, довериться его безумию. Времени для сопротивления и размышлений не осталось. Максим сейчас не успевал толком обдумать даже утренний разговор с Димой.

Они завтракали в кафе напротив автовокзала, когда Дима предложил отдать все материалы Скоробогатову. Точнее, вскользь упомянул, что готов в любой момент позвонить Егорову и договориться с ним о передаче найденных писем и статуэтки Инти-Виракочи.

– Мы можем остановиться. Знаю, ты боишься, что люди Скоробогатова сами не разберутся, ничего не найдут и тогда опять придут к нам, а мы уже упустим все нити и никакими клятвами не докажем, что нам больше ничего не известно, знаю… Просто имей в виду.

Димино «просто имей в виду» Максиму не понравилось. В последние дни его предательство там, в Индии, как-то позабылось, а теперь неприятный привкус старых подозрений вернулся. «Они сказали, что ты заигрался. Сказали, что ты упрямый, как и твой отец. Не сможешь остановиться! И всех погубишь! И себя, и других. Я хотел помочь. Я только хотел помочь…» Не лучшее оправдание.

За окном тем временем всё изменилось. Не доезжая до Чилькаль, автобус свернул налево и оказался на двухполосном, сейчас пустовавшем шоссе. Оно вело прямиком в горный город Уарас. До него отсюда было двести четыре километра. Там Максим планировал остановиться перед поездкой в Чавин-де-Уантар, который даже нельзя было назвать полноценным городом – скорее посёлок, возведённый возле затянувшихся на многие годы раскопок, не более того.

Дорога петляла по зелёным долинам с банановыми рощами и порожистыми речками – в них мылись и стирали местные жители, – а прежний безжизненный фон песчаной пустыни сменился массивами пятнистых гор. Автобусу предстояло одолеть несколько перевалов, чтобы в конечном счёте спуститься в лощину реки Санта, зажатую между хребтами Чёрных и Белых Кордильер.

В отдалении среди цветущих полей виднелись ухоженные, несмотря на очевидную бедность, хозяйства. Там же стояли и отдельные жилые дома, надёжно спрятанные за колючими зарослями барбариса – его кусты отсюда казались грядами зелёного дёрна с торчащими из него отдельными штыками прутьев.

Чем выше уводила дорога, тем теснее становилась лощина. Максим ждал, что подступавшие к ней горы вот-вот сомкнутся, однако очередная петля серого асфальта неизменно выводила автобус к различимому просвету между ними. Одолев долгий серпантин перед поворотом к национальному парку Уаскаран, автобус и вовсе выехал на зелёные высокогорные просторы, где ощутимо и узнаваемо пахнуло влажными джунглями. Окна запотели. Повеяло холодом – он разбудил Аню. Не желая просыпаться, она попросила Максима достать ей палантин и, закутавшись в него, возвратилась к беспокойной дорожной дрёме.

Убедившись, что Аня спит, Максим развернул четвёртое письмо. В нём рассказывалось о художнике Оскаре Вердехо, единственном мастере из приходной книги, которому удалось восстать из мёртвых, и тайном обществе в Севилье – из ауровильских тетрадей Максим уже знал, что его собрания проводились в особняке, принадлежавшем Затрапезному. Среди основателей общества предположительно были и дель Кампо, и сам Затрапезный. Они обещали каждому новому участнику «свободу творчества за пределами самых смелых фантазий», что бы это ни значило. Теперь же Шустов-старший писал об окончательно доказанной связи общества с Городом Солнца.